Марина — 37 года, супруга алкоголика и наркозависимого.

Участник проекта фонда «СТЭП» — «Служба семейной поддержки в кризисе». Проект помогает семьям, столкнувшимся с проблемами зависимости найти выход из безвыходной ситуации.

Меня зовут условно Марина, мне 37 лет. Я живу в Нижегородской области, работаю в сфере торговли. У меня обычная жизнь, без громких должностей и публичности. Семья, дом, работа. До определённого момента я считала себя вполне устойчивым и рациональным человеком.

Зависимость была не у меня. Зависимость была у мужа.

Сначала — алкоголь. Потом вещества. Потом постоянные срывы, обещания и попытки «начать с понедельника». А я… я просто жила рядом. Поддерживала. Терпела. Ждала. Верила, что если быть достаточно понимающей, терпеливой и сильной, всё обязательно наладится.

Первые годы мне казалось, что это временно. Что это сложный период. Потом — что ситуацию можно контролировать: если следить, проверять, разговаривать. Потом — что нужно давить: ставить условия, угрожать уходом, включать жёсткость. Потом — что лучше молчать и не провоцировать.

Я пробовала всё.

И каждый раз, когда он срывался, я искала причину в себе. Сказала не так. Сказала слишком резко. Или наоборот — промолчала, когда нужно было говорить. Не поддержала. Или поддержала «неправильно».

В фонд «СТЭП» я пришла одна. Не с мужем. И не за мужем. Я пришла за собой.

Мне было важно хоть где-то сказать вслух, что я устала. Что мне страшно. Что я больше не понимаю, где заканчивается помощь и начинается разрушение. Что я живу в постоянном напряжении — в ожидании очередного срыва, очередного обещания «я больше не буду», очередного периода тишины перед новым обострением.

Сначала я просто ходила на мероприятия и консультации. Слушала. Сидела. Почти не говорила. Мне казалось, что у других всё намного хуже, чем у меня, и я как будто «не имею права» жаловаться. Но со временем я начала узнавать себя в чужих историях. Те же страхи. Те же попытки контролировать. Та же вера, что если любить сильнее, то человек обязательно изменится.

В какой-то момент я впервые услышала фразу, которая многое во мне перевернула:

— Вы не можете выздороветь вместо него. Но вы можете перестать разрушаться вместе с ним.

Это было больно. Потому что означало — я не всесильна. Но в этом же было и облегчение.

Я начала работать с собой. Училась видеть границы. Училась отличать помощь от спасательства. Училась признавать свои чувства — злость, обиду, усталость, страх — не стыдясь их. Это оказалось гораздо сложнее, чем просто «держаться» и делать вид, что всё под контролем.

Муж много раз говорил, что справится сам. Что понял. Что больше не будет. Какое-то время действительно было спокойнее. А потом — очередной срыв. И всё по кругу.

Раньше в такие моменты я бросалась спасать. Решать. Уговаривать. Контролировать. Искать специалистов, читать статьи, разговаривать ночами. Теперь я действовала иначе. Не потому, что стала холодной или равнодушной. А потому, что наконец поняла: мои действия тоже имеют последствия.

Я перестала уговаривать и перестала давить. Я говорила спокойно и честно:

— Я готова быть рядом, если ты выбираешь реабилитацию и работу над собой.

— Я не готова больше жить в этом круге.

Это было страшно. Потому что внутри всё ещё жила надежда «а вдруг он не справится». Но именно в этот момент что-то начало меняться.

Он стал приходить в фонд. Сначала — без особого желания. Потом — слушать. Потом — задавать вопросы. Потом — задумываться. Не сразу. Не за неделю. Это был долгий процесс, с сомнениями и откатами.

В какой-то момент он сам сказал, что понимает: одной силы воли недостаточно. Что возвращаться в прежнюю среду — значит снова сорваться. И что ему нужна социальная реабилитация. Решение идти на стационарную социальную реабилитацию далось ему тяжело. Был страх: неизвестность, ограничения, ответственность. Но на этот раз это было не под давлением. Это было его решение.

Когда он заехал в реабилитационный центр, я впервые за долгое время почувствовала не тревогу, а осторожное спокойствие. Не эйфорию и не уверенность, что «всё точно будет хорошо». А ощущение, что сейчас каждый на своём месте и делает свою работу.

Пока он проходил реабилитацию, я продолжала приходить в фонд. Продолжала работать с собой. Потому что поняла одну важную вещь: даже если он меняется, мне тоже нужно учиться жить по-новому.

Сейчас он проходит социальную реабилитацию. Это непросто. Бывают тяжёлые разговоры, напряжение, сомнения. Но это уже не бег по кругу. Это путь.

Я не знаю, как сложится жизнь дальше. И, честно говоря, больше не пытаюсь всё контролировать. Я знаю только одно: сегодня я больше не одна, не в изоляции и не в постоянном страхе. И у него тоже есть поддержка — не только моя, но профессиональная и системная.

Я пришла в фонд не за тем, чтобы его лечить. Я пришла, чтобы перестать терять себя. И именно это, как ни странно, стало началом изменений и для него.